WWWREFERATS.NET - Рефератов НЕТ! Но есть СОЧИНЕНИЯ!

Аа

Абрамов Ф.Б.
Айтматов Ч.
Ахматова А.
Андреев Л.
Астафьев В.П.
Бб

Бабель И.Э.
Байрон Д.
Бальзак O.
Батюшков К.Н.
Бажов П.П.
Бернс Р.
Блок А.А.
Бондарев Ю.В.
Бродский И.А.
Булгаков М.А.
Бунин И.А.
Быков В.
Вв

Вампилов А.В
Васильев Б.Л.
Воробьев К.Д.
Вознесенский А.А.
Высоцкий В.С.
Гг

Гёте И. В.
Гоголь Н.В.
Гончаров И.А.
Горький М.
Грибоедов А.С
Грин А.
Гроссман В
Гумилев Н.С.
Дд

Державин Г.Р.
Достоевский Ф.М.
Ее

Есенин С.А.
Жж

Жуковский В.А.
Зз

Заболотский Н.А.
Замятин Е.И.
Кк

Карамзин Н.М.
Крылов И.А.
Куприн А.И.
Лл

Лермонтов М.Ю.
Лесков Н.С.
Ломоносов М.В.
Мм

Маяковский В.В.
Мендельштам О.Э.
Нн

Некрасов Н.А.
Оо

Островский А.Н.
Пп

Пастернак Б.Л.
Паустовский К.Г.
Платонов А.П.
Пришвин M.M.
Пушкин А.С.
Рр

Распутин B.
Рубцов Р.М.
Сс

Салтыков
Тт

Тютчев Ф.И.
Тютчев и Фет
Толстой А.Н.
Толстой
Тургенев И.С.
Твардовский A.T.
Фф

Фадеев A.A.
Фонвизин Д.И.
Разное

Разные сочинения
Цц

Цветаева M.И.
Чч

Чехов А.П.
Чернышевский Н.Г.
Шш

Шолохов М.А.
Шукшин В.М.







Гоголь Н.В. Ночь перед рождеством. Краткое содержание - сочинение


Сочинение на тему : Гоголь Н.В. Произведение "Ночь перед рождеством"

Последний день перед рождеством прошел. Зимняя, ясная ночь поступила. Глянули звезды. Месяц величаво поднялся на небо посветить добрым людям и всему миру, чтобы всем было весело колядовать и славить Христа* Морозило сильнее, чем с утра; но зато так было тихо, что скрып мороза под сапогом слышался за полверсты. Еще ни одна толпа парубков не показывалась под окнами хат; месяц один только заглядывал в них украдкою, как бы вызывая принаряживавшихся девушек вынестись скорее на скрыпучий снег. Тут через трубу одной хаты клубами повалился дым и пошел тучею по небу, и совместно с дымом поднялась ведьма верхом на метле.

* Колядовать у нас называется петь под окнами накануне рождества песни, которые называются колядками. Тому, кто колядует, вечно кинет в мешок хозяйка, или хозяин, или кто остается дома колбасу, или хлеб, или медный грош, чем кто богат. Говорят, что был когда-то болван Коляда, которого принимали за бога, и что будто оттого пошли и колядки. Кто его знает? Не нам, простым людям, об этом толковать. Прошлый год отец Осип запретил было колядовать по хуторам, говоря, что будто сим народ угождает сатане. Однако ж если сообщить правду, то в колядках и слова нет про Коляду. Поют часто про рождество Христа; а при конце желают здоровья хозяину, хозяйке, детям и всему дому. Замечание пасечника. (Прим. Н.В.Гоголя.)

Если бы в это пора проезжал сорочинский заседатель на тройке обывательских лошадей, в шапке с барашковым околышком, сделанной по манеру уланскому, в синем тулупе, подбитом черными смушками, с дьявольски сплетенною плетью, которою имеет он обыкновение подгонять своего ямщика, то он бы, верно, приметил ее, потому что от сорочинского заседателя ни одна ведьма на свете не ускользнет. Он знает наперечет, сколько у каждой бабы свинья мечет поросенков, и сколько в сундуке лежит полотна, и что именно из своего платья и хозяйства заложит добрый человек в воскресный день в шинке. Но сорочинский заседатель не проезжал, да и какое ему дело до чужих, у него своя волость.А ведьма между тем поднялась так приподнято, что одним только черным пятнышком мелькала вверху.А ведьма между тем поднялась так приподнято, что одним только черным пятнышком мелькала вверху. Но где ни показывалось пятнышко, там звезды, одна за другою, пропадали на небе. Скоро ведьма набрала их полный рукав. Три или четыре ещё блестели. Вдруг, с противной стороны, показалось другое пятнышко, увеличилось, стало растягиваться, и уже было не пятнышко. Близорукий, хотя бы надел на нос вместо очков колеса с комиссаровой брички, и тогда бы не распознал, что это такое. Спереди совершенно немец*: узенькая, беспрестанно вертевшаяся и нюхавшая все, что ни попадалось, мордочка оканчивалась, как и у наших свиней, кругленьким пятачком, ноги были так тонки, что если бы такие имел яресковский башка, то он переломал бы их в первом козачке. Но зато сзади он был настоящий губернский стряпчий в мундире, потому что у него висел хвост, такой острый и длительный, как теперешние мундирные фалды; только разве по козлиной бороде под мордой, по небольшим рожкам, торчавшим на голове, и что весь был не белее трубочиста, можно было смекнуть, что он не немец и не губернский стряпчий, а просто черт, которому последняя ночь осталась шататься по белому свету и выучивать грехам добрых людей. Завтра же, с первыми колоколами к заутрене, побежит он без оглядки, поджавши хвост, в свою берлогу.

* Немцем называют у нас всякого, кто только из чужой земли, хоть будь он француз, или цесарец, или швед - все немец. (Прим. Н.В.Гоголя.)

Между тем черт крался потихоньку к месяцу и уже протянул было руку схватить его, но вдруг отдернул ее назад, как бы обжегшись, пососал пальцы, заболтал ногою и забежал с иной стороны, и снова отскочил и отдернул руку. Однако ж, несмотря на все неудачи, хитрый черт не оставил своих проказ. Подбежавши, вдруг схватил он обеими руками месяц, кривляясь и дуя, перекидывал его из одной руки в другую, как мужик, доставший голыми руками огонь для своей люльки; наконец поспешно спрятал в карман и, как будто ни в чем не бывал, побежал дальше.
В Диканьке никто не слышал, как черт украл месяц.В Диканьке никто не слышал, как черт украл месяц. Правда, волостной писарь, выходя на четвереньках из шинка, видел, что месяц ни с сего ни с того танцевал на небе, и уверял с божбою в том все село; но миряне качали головами и более того подымали его на смех. Но какая же была причина решиться черту на такое беззаконное дело? А вот какая: он знал, что богатый козак Чуб приглашен дьяком на кутью, где будут: голова; приехавший из архиерейской певческой родич дьяка в синем сюртуке, бравший самого низкого баса; козак Свербыгуз и ещё кое-кто; где, кроме кутьи, будет варенуха, перегонная на шафран сорокоградусная и много всякого съестного. А между тем его дочка, красавица на всем селе, останется дома, а к дочке, наверное, придет кузнец, силач и детина хоть куда, который черту был противнее проповедей отца Кондрата. В досужее от дел пора кузнец занимался малеванием и слыл лучшим живописцем во всем околотке. Сам ещё тогда здравствовавший сотник Л...ко вызывал его нарочно в Полтаву выкрасить дощатый забор приблизительно его дома. Все миски, из которых диканьские козаки хлебали борщ, были размалеваны кузнецом. Кузнец был богобоязливый человек и писал часто образа святых: и теперь ещё можно найти в Т... церкви его евангелиста Луку. Но торжеством его искусства была одна картина, намалеванная на стене церковной в правом притворе, в которой изобразил он святого Петра в день Страшного суда, с ключами в руках, изгонявшего из ада злого духа; испуганный черт метался во все стороны, предчувствуя свою погибель, а сидельцы прежде грешники били и гоняли его кнутами, поленами и всем чем ни попало. В то пора, когда живописец трудился над этою картиною и писал ее на большой деревянной доске, черт всеми силами старался мешать ему: толкал невидимо под руку, подымал из горнила в кузнице золу и обсыпал ею картину; но, несмотря на все, работа была кончена, доска внесена в церковь и вделана в стену притвора, и с той поры черт поклялся мстить кузнецу.
Одна только ночь оставалась ему шататься на белом свете; но и в эту ночь он выискивал чем-нибудь выместить на кузнеце свою злобу.Одна только ночь оставалась ему шататься на белом свете; но и в эту ночь он выискивал чем-нибудь выместить на кузнеце свою злобу. И для этого решился украсть месяц, в той надежде, что старый Чуб ленив и не легок на подъем, к дьяку же от избы не так близко: путь шла по-за селом, мимо мельниц, мимо кладбища, огибала овраг. Еще при месячной ночи варенуха и сорокоградусная, настоянная на шафран, могла бы заманить Чуба, но в такую темноту вряд ли бы удалось кому стащить его с печки и начать из хаты. А кузнец, который был издавна не в ладах с ним, при нем ни за что не отважится ходить к дочке, несмотря на свою силу.
Таким-то образом, как только черт спрятал в карман свой месяц, вдруг по всему миру сделалось так темно, что не каждый бы нашел дорогу к шинку, не только к дьяку. Ведьма, увидевши себя вдруг в темноте, вскрикнула. Тут черт, подъехавши мелким бесом, подхватил ее под руку и пустился нашептывать на ухо то самое, что обыкновенно нашептывают всему женскому роду. Чудно устроено на нашем свете! Все, что ни живет в нем, все силится перенимать и передразнивать один другого. Прежде, бывало, в Миргороде один судья да городничий хаживали зимою в крытых сукном тулупах, а все мелкое чиновничество носило просто нагольные; теперь же и заседатель и подкоморий отсмалили себе новые шубы из решетиловских смушек с суконною покрышкою. Канцелярист и волостной писарь третьего году взяли синей китайки по шести гривен аршин. Пономарь сделал себе нанковые на лето шаровары и жилет из полосатого гаруса. Словом, все лезет в люди! Когда эти люди не будут суетны! Можно побиться об заклад, что многим покажется удивительно видеть черта, пустившегося и себе туда же. Досаднее всего то, что он, верно, воображает себя красавцем, между тем как фигура - взглянуть совестно. Рожа, как говорит Фома Григорьевич, мерзость мерзостью, однако ж и он строит любовные куры! Но на небе и под небом так сделалось темно, что ничего нельзя уже было видеть, что происходило дальше между ними.
- Так ты, кум, ещё не был у дьяка в новой хате? - говорил козак Чуб, выходя из дверей своей избы, сухощавому, высокому, в коротком тулупе, мужику с обросшею бородою, показывавшею, что уже более двух недель не прикасался к ней обломок косы, которым обыкновенно мужики бреют свою бороду за неимением бритвы.- Так ты, кум, ещё не был у дьяка в новой хате? - говорил козак Чуб, выходя из дверей своей избы, сухощавому, высокому, в коротком тулупе, мужику с обросшею бородою, показывавшею, что уже более двух недель не прикасался к ней обломок косы, которым обыкновенно мужики бреют свою бороду за неимением бритвы. - Там теперь будет добрая попойка! - продолжал Чуб, осклабив при этом свое лицо. - Как бы только нам не опоздать.
При сем Чуб поправил свой пояс, перехватывавший плотно его тулуп, нахлобучил крепче свою шапку, стиснул в руке кнут - страх и грозу докучливых собак; но, взглянув вверх, остановился...
- Что за дьявол! Смотри! смотри, Панас!..
- Что? - произнес кум и поднял свою голову также вверх.
- Как что? месяца нет!
- Что за пропасть! В самом деле нет месяца.
- То-то что нет, - выговорил Чуб с некоторою досадою на неизменное равнодушие кума. - Тебе небось и нужды нет.
- А что мне делать!
- Надобно же было, - продолжал Чуб, утирая рукавом усы, - какому-то дьяволу, чтоб ему не довелось, собаке, поутру рюмки водки хлебнуть, вмешаться!.. Право, как будто на смех... Нарочно, сидевши в хате, глядел в окно: ночь - чудо! Светло, снег блещет при месяце. Все было видно, как днем. Не успел вылезти за ворота - и вот, хоть око выколи!
Чуб длительно ещё ворчал и бранился, а между тем в то же пора раздумывал, на что бы решиться. Ему до смерти хотелось покалякать о всяком вздоре у дьяка, где, без всякого сомнения, сидел уже и башка, и приезжий бас, и дегтярь Микита, ездивший через каждые две недели в Полтаву на торги и отпускавший такие шутки, что все миряне брались за животы со смеху. Уже видел Чуб мысленно стоявшую на столе варенуху. Все это было заманчиво, правда; но темнота ночи напомнила ему о той лени, которая так мила всем козакам. Как бы хорошо теперь лежать, поджавши под себя ноги, на лежанке, курить спокойно люльку и слушать сквозь упоительную дремоту колядки и песни веселых парубков и девушек, толпящихся кучами под окнами. Он бы, без всякого сомнения, решился на последнее, если бы был один, но теперь обоим не так скучно и страшно ходить темною ночью, да и не хотелось-таки показаться перед другими ленивымили трусливым.Он бы, без всякого сомнения, решился на последнее, если бы был один, но теперь обоим не так скучно и страшно ходить темною ночью, да и не хотелось-таки показаться перед другими ленивым или трусливым. Окончивши побранки, обратился он снова к куму:
- Так нет, кум, месяца?
- Нет.
- Чудно, право! А дай понюхать табаку. У тебя, кум, славный табак! Где ты берешь его?
- Кой черт, славный!- отвечал кум, закрывая березовую тавлинку, исколотую узорами. - Старая курица не чихнет!
- Я помню, - продолжал все так же Чуб, - мне покойный шинкарь Зозуля раз привез табаку из Нежина. Эх, табак был! добрый табак был! Так что же, кум, как нам быть? ведь темно на дворе.
- Так, пожалуй, останемся дома, - произнес кум, ухватясь за ручку двери.
Если бы кум не сказал этого, то Чуб, верно бы, решился остаться, но теперь его как будто что-то дергало ходить наперекор.
- Нет, кум, пойдем! нельзя, надобно идти!
Сказавши это, он уже и досадовал на себя, что сказал. Ему было очень неприятно тащиться в такую ночь; но его утешало то, что он сам нарочно этого захотел и сделал-таки не так, как ему советовали.
Кум, не выразив на лице своем ни малейшего движения досады, как человек, которому решительно все равно, сидеть ли дома или тащиться из дому, обсмотрелся, почесал палочкой батога свои плечи, и два кума отправились в дорогу.
Теперь посмотрим, что делает, оставшись одна, красавица дочка. Оксане не минуло ещё и семнадцати лет, как во всем почти свете, и по ту сторону Диканьки, и по эту сторону Диканьки, только и речей было, что про нее. Парубки гуртом провозгласили, что лучшей девки и не было ещё никогда и не будет никогда на селе. Оксана знала и слышала все, что про нее говорили, и была капризна, как красавица. Если бы она ходила не в плахте и запаске, а в каком-нибудь капоте, то разогнала бы всех своих девок. Парубки гонялись за нею толпами, но, потерявши терпение, оставляли мало-помалу и обращались к другим, не так избалованным. Один только кузнец был упрям и не оставлял своего волокитства, несмотря на то что и с ним поступаемо было ничуть не лучше, как с другими.
По выходе отца своего она длительно ещё принаряживалась и жеманилась перед небольшим в оловянных рамках зеркаломи не могла налюбоваться собою.По выходе отца своего она длительно ещё принаряживалась и жеманилась перед небольшим в оловянных рамках зеркалом и не могла налюбоваться собою. "Что людям вздумалось расславлять, будто я хороша? - говорила она, как бы рассеянно, для того только, чтобы об чем-нибудь поболтать с собою. - Лгут люди, я совсем не хороша". Но мелькнувшее в зеркале свежее, живое в детской юности лицо с блестящими черными очами и невыразимо приятной усмешкой, прожигавшей душу, вдруг доказало противное. "Разве черные брови и очи мои, - продолжала красавица, не выпуская зеркала, - так хороши, что уже равных им нет и на свете? Что тут хорошего в этом вздернутом кверху носе? и в щеках? и в губах? Будто хороши мои черные косы? Ух! их можно испугаться вечером: они, как длинные змеи, перевились и обвились кругом моей головы. Я вижу теперь, что я совсем не хороша! - и, отдвигая несколько подалее от себя зеркало, вскрикнула: - Нет, хороша я! Ах, как хороша! Чудо! Какую радость принесу я тому, кого буду женою! Как будет любоваться мною мой муж! Он не вспомнит себя. Он зацелует меня насмерть".
- Чудная девка! - прошептал вошедший тихо кузнец, - и хвастовства у нее мало! С час стоит, глядясь в зеркало, и не наглядится, и ещё хвалит себя вслух!
"Да, парубки, вам ли чета я? вы поглядите на меня, - продолжала хорошенькая кокетка, - как я плавно выступаю; у меня сорочка шита красным шелком. А какие ленты на голове! Вам век не увидать богаче галуна! Все это накупил мне отец мой для того, чтобы на мне женился самый лучший молодец на свете!" И, усмехнувшись, поворотилась она в другую сторону и увидела кузнеца...
Вскрикнула и сурово остановилась перед ним.
Кузнец и руки опустил.
Трудно рассказать, что выражало смугловатое лицо чудной девушки: и суровость в нем была видна, и сквозь суровость какая-то издевка над смутившимся кузнецом, и еле-еле заметная краска досады тонко разливалась по лицу; и все это так смешалось и так было неизобразимо хорошо, что расцеловать ее миллион раз - вот все, что можно было сделать тогда наилучшего.
- Зачем ты пришел сюда? - так начала изрекать Оксана. - Разве хочется, чтобы изгнала за ворота лопатою? Вы все мастера подъезжать к нам.- Разве хочется, чтобы изгнала за ворота лопатою? Вы все мастера подъезжать к нам. Вмиг пронюхаете, когда отцов нет дома. О, я знаю вас! Что, сундук мой готов?
- Будет готов, мое серденько, после праздника будет готов. Если бы ты знала, сколько возился приблизительно него: две ночи не выходил из кузницы; зато ни у одной поповны не будет такого сундука, Железо на оковку положил такое, какого не клал на сотникову таратайку, когда ходил на работу в Полтаву. А как будет расписан! Хоть весь околоток выходи своими беленькими ножками, не найдешь такого! По всему полю будут раскиданы красные и синие цветы. Гореть будет, как пламень. Не сердись же на меня! Позволь хоть поговорить, хоть поглядеть на тебя!
- Кто же тебе запрещает, говори и гляди!
Тут села она на лавку и снова взглянула в зеркало и стала поправлять на голове свои косы. Взглянула на шею, на новую сорочку, вышитую шелком, и тонкое чувство самодовольствия выразилось на устах, на свежих ланитах и отсветилось в очах.
- Позволь и мне сесть вблизи тебя! - сказал кузнец.
- Садись, - проговорила Оксана, сохраняя в устах и в довольных очах то же самое чувство.
- Чудная, ненаглядная Оксана, позволь поцеловать тебя! - произнес ободренный кузнец и прижал ее к себе, в намерении схватить поцелуй; но Оксана отклонила свои щеки, находившиеся уже на неприметном расстоянии от губ кузнеца, и оттолкнула его.
- Чего тебе ещё хочется? Ему когда мед, так и ложка нужна! Поди прочь, у тебя руки жестче железа. Да и сам ты пахнешь дымом. Я думаю, меня всю обмарал сажею.
Тут она поднесла зеркало и снова начала перед ним охорашиваться.
"Не любит она меня, - думал про себя, повеся голову, кузнец. - Ей всё игрушки; а я стою перед нею как болван и очей не свожу с нее. И все бы стоял перед нею, и век бы не сводил с нее очей! Чудная девка! чего бы я не дал, чтобы узнать, что у нее на сердце, кого она любит! Но нет, ей и нужды нет ни до кого. Она любуется сама собою; мучит меня, бедного; а я за грустью не вижу света; а я ее так люблю, как ни один человек на свете не любил и не будет никогда любить".Она любуется сама собою; мучит меня, бедного; а я за грустью не вижу света; а я ее так люблю, как ни один человек на свете не любил и не будет никогда любить".
- Правда ли, что твоя мать ведьма? - произнесла Оксана и засмеялась; и кузнец почувствовал, что внутри его все засмеялось. Смех тот самый как будто разом отозвался в сердце и в тихо встрепенувших жилах, и со всем тем досада запала в его душу, что он не во власти расцеловать так приятно засмеявшееся лицо.
- Что мне до матери? ты у меня мать, и отец, и все, что ни есть дорогого на свете. Если б меня призвал царь и сказал: "Кузнец Вакула, проси у меня всего, что ни есть лучшего в моем царстве, все отдам тебе. Прикажу тебе сделать золотую кузницу, и станешь ты ковать серебряными молотами". - "Не хочу, - сказал бы я царю, - ни каменьев дорогих, ни золотой кузницы, ни всего твоего царства: дай мне лучше мою Оксану!"
- Видишь, какой ты! Только отец мой сам не промах. Увидишь, когда он не женится на твоей матери, - проговорила, лукаво усмехнувшись, Оксана. - Однако ж дивчата не приходят... Что б это значило? Давно уже пора колядовать. Мне становится скучно.
- Бог с ними, моя красавица!
- Как бы не так! с ними, верно, придут парубки. Тут-то пойдут балы. Воображаю, каких наговорят смешных историй!
- Так тебе весело с ними?
- Да уж веселее, чем с тобою. А! кто-то стукнул; верно, дивчата с парубками.
"Чего мне больше ждать? - говорил сам с собою кузнец. - Она издевается надо мною. Ей я столько же дорог, как перержавевшая подкова. Но если ж так, не достанется, по крайней мере, другому посмеяться надо мною. Пусть только я наверное замечу, кто ей нравится более моего; я отучу..."
Стук в двери и резко зазвучавший на морозе голос: "Отвори!" - прервал его размышления.
- Постой, я сам отворю, - сказал кузнец и вышел в сени, в намерении отломать с досады бока первому попавшемуся человеку.
Мороз увеличился, и вверху так сделалось холодно, что черт перепрыгивал с одного копытца на другое и дул себе в кулак, желая сколько-нибудь отогреть мерзнувшие руки. Не мудрено, однако ж, и смерзнуть тому, кто толкался от утра до утра в аду, где, как понятно, не так холодно, как у нас зимою, и где, надевши колпак и ставши перед очагом, будто в самом деле кухмистр, поджаривал он грешников с таким удовольствием, с каким обыкновенно баба жарит на рождество колбасу.Не мудрено, однако ж, и смерзнуть тому, кто толкался от утра до утра в аду, где, как понятно, не так холодно, как у нас зимою, и где, надевши колпак и ставши перед очагом, будто в самом деле кухмистр, поджаривал он грешников с таким удовольствием, с каким обыкновенно баба жарит на рождество колбасу.
Ведьма сама почувствовала, что холодно, несмотря на то что была тепло одета; и потому, поднявши руки кверху, отставила ногу и, приведши себя в такое положение, как человек, летящий на коньках, не сдвинувшись ни одним суставом, спустилась по воздуху, будто по ледяной покатой горесть, и прямо в трубу.
Черт таким же порядком отправился следом за нею. Но так как это животное проворнее всякого франта в чулках, то не мудрено, что он наехал при самом входе в трубу на шею своей любовницы, и оба очутились в просторной печке между горшками.
Путешественница отодвинула потихоньку заслонку, поглядеть, не назвал ли сын ее Вакула в хату гостей, но, увидевши, что никого не было, выключая только мешки, которые лежали посереди хаты, вылезла из печки, скинула теплый кожух, оправилась, и никто бы не мог узнать, что она за минуту назад ездила на метле.
Мать кузнеца Вакулы имела от роду не больше сорока лет. Она была ни хороша, ни дурна собою. Трудно и быть хорошею в такие года. Однако ж она так умела причаровать к себе самых степенных козаков (которым, не мешает, между прочим, отметить, мало было нужды до красоты), что к ней хаживал и башка, и дьяк Осип Никифорович (конечно, если дьячихи не было дома), и козак Корний Чуб, и козак Касьян Свербыгуз. И, к чести ее сообщить, она умела искусно обходиться с ними. Ни одному из них и в ум не приходило, что у него есть соперник. Шел ли набожный мужик, или дворянин, как называют себя козаки, одетый в кобеняк с видлогою, в воскресенье в церковь или, если дурная погода, в шинок, - как не забежать к Солохе, не поесть жирных с сметаною вареников и не поболтать в теплой избе с говорливой и угодливой хозяйкой. И дворянин нарочно для этого давал большой крюк, прежде чем достигал шинка, и называл это - забегать по дороге.И дворянин нарочно для этого давал большой крюк, прежде чем достигал шинка, и называл это - забегать по дороге. А пойдет ли, бывало, Солоха в праздник в церковь, надевши яркую плахту с китайчатою запаскою, а сверх ее синюю юбку, на которой сзади нашиты были золотые усы, и станет прямо близ правого крылоса, то дьяк уже верно закашливался и прищуривал невольно в ту сторону глаза; башка гладил усы, заматывал за ухо оселедец и говорил стоявшему близ его соседу: "Эх, добрая баба! черт-баба!"
Солоха кланялась каждому, и каждый думал, что она кланяется ему одному. Но охотник мешаться в чужие дела тотчас бы заметил, что Солоха была приветливее всего с козаком Чубом. Чуб был вдов; восемь скирд хлеба вечно стояли перед его хатою. Две пары дюжих волов каждый раз высовывали свои головы из плетеного сарая на улицу и мычали, когда завидывали шедшую куму - корову, или дядю - толстого быка. Бородатый козел взбирался на самую крышу и дребезжал оттуда резким голосом, как городничий, дразня выступавших по двору индеек и оборачиваяся задом, когда завидывал своих неприятелей, мальчишек, издевавшихся над его бородою.
В сундуках у Чуба водилось много полотна, жупанов и старинных кунтушей с золотыми галунами: покойная благоверная его была щеголиха. В огороде, кроме маку, капусты, подсолнечников, засевалось ещё каждый год две нивы табаку. Все это Солоха находила не лишним присоединить к своему хозяйству, заблаговременно размышляя о том, какой оно примет порядок, когда перейдет в ее руки, и удвоивала благосклонность к старому Чубу. А чтобы каким-нибудь образом сын ее Вакула не подъехал к его дочери и не успел прибрать всего себе, и тогда бы наверно не допустил ее мешаться ни во что, она прибегнула к обыкновенному средству всех сорокалетних кумушек: ссорить как можно чаще Чуба с кузнецом. Может быть, эти самые хитрости и сметливость ее были виною, что кое-где начали поговаривать старухи, особливо когда выпивали где-нибудь на веселой сходке лишнее, что Солоха точно ведьма; что парубок Кизяколупенко видел у нее сзади хвост величиною не более бабьего веретена; чтоона ещё в позапрошлый четверг черною кошкою перебежала дорогу; что к попадье раз прибежала свинья, закричала петухом, надела на голову шапку отца Кондрата и убежала назад.Может быть, эти самые хитрости и сметливость ее были виною, что кое-где начали поговаривать старухи, особливо когда выпивали где-нибудь на веселой сходке лишнее, что Солоха точно ведьма; что парубок Кизяколупенко видел у нее сзади хвост величиною не более бабьего веретена; что она ещё в позапрошлый четверг черною кошкою перебежала дорогу; что к попадье раз прибежала свинья, закричала петухом, надела на голову шапку отца Кондрата и убежала назад.
Случилось, что тогда, когда старушки толковали об этом, пришел какой-то коровий пастух Тымиш Коростявый. Он не преминул рассказать, как летом, перед самою петровкою, когда он лег спать в хлеву, подмостивши под голову солому, видел собственными глазами, что ведьма, с распущенною косою, в одной рубашке, начала доить коров, а он не мог пошевельнуться, так был околдован; подоивши коров, она пришла к нему и помазала его губы чем-то таким гадким, что он плевал после того целый день. Но все это что-то сомнительно, потому что один только сорочинский заседатель может увидеть ведьму. И оттого все именитые козаки махали руками, когда слышали такие речи. "Брешут сучи бабы!" - бывал обыкновенный ответ их.
Вылезши из печки и оправившись, Солоха, как добрая хозяйка, начала убирать и ставить все к своему месту, но мешков не тронула: "Это Вакула принес, пусть же сам и вынесет!" Черт между тем, когда ещё влетал в трубу, как-то нечаянно оборотившись, увидел Чуба об руку с кумом, уже неблизко от избы. Вмиг вылетел он из печки, перебежал им дорогу и начал разрывать со всех сторон кучи замерзшего снега. Поднялась метель. В воздухе забелело. Снег метался взад и вперед сетью и угрожал залепить глаза, рот и уши пешеходам. А черт улетел снова в трубу, в твердой уверенности, что Чуб возвратится совместно с кумом назад, застанет кузнеца и отпотчует его так, что он длительно будет не в силах взять в руки кисть и малевать обидные карикатуры.
В самом деле, еле-еле только поднялась метель и ветер стал резать прямо в глаза, как Чуб уже изъявил раскаяние и, нахлобучивая глубже на голову капелюхи, угощал побранками себя, черта и кума. Впрочем, эта досада была притворная. Чуб очень рад был поднявшейся метели. До дьяка ещё оставалось в восемь раз больше того расстояния, которое они прошли. Путешественники поворотили назад.Путешественники поворотили назад. Ветер дул в затылок; но сквозь метущий снег ничего не было видно.
- Стой, кум! мы, кажется, не туда идем, - сказал, немного отошедши, Чуб, - я не вижу ни одной хаты. Эх, какая метель! Свороти-ка ты, кум, немного в сторону, не найдешь ли дороги; а я тем временем поищу в этом месте. Дернет же нечистая сила потаскаться по такой вьюге! Не забудь завопить, когда найдешь дорогу. Эк, какую кучу снега напустил в очи сатана!
Дороги, однако ж, не было видно. Кум, отошедши в сторону, бродил в длинных сапогах взад и вперед и, наконец, набрел прямо на шинок. Эта находка так его обрадовала, что он позабыл все и, стряхнувши с себя снег, вошел в сени, нимало не беспокоясь об оставшемся на улице куме. Чубу показалось между тем, что он нашел дорогу; остановившись, принялся он кричать во все глотка, но, видя, что кум не является, решился ходить сам.
Немного пройдя, увидел он свою хату. Сугробы снега лежали приблизительно нее и на крыше. Хлопая намерзнувшими на холоде руками, принялся он стучать в ворота и кричать повелительно своей дочери отпереть ее.
- Чего тебе тут нужно? - сурово закричал вышедший кузнец.
Чуб, узнавши звук кузнеца, отступил несколько назад. "Э, нет, это не моя хата, - говорил он про себя, - в мою хату не забредет кузнец. Опять же, если присмотреться хорошенько, то и не кузнецова. Чья бы была это хата? Вот на! не распознал! это хромого Левченка, который недавно женился на молодой жене. У него одного только хата похожа на мою. То-то мне показалось и сначала немного чудно, что так скоро пришел домой. Однако ж Левченко сидит теперь у дьяка, это я знаю; для чего же кузнец?.. Э-ге-ге! он ходит к его молодой жене. Вот как! хорошо!.. теперь я все понял".
- Кто ты такой и для чего таскаешься под дверями? - произнес кузнец суровее прежнего и подойдя ближе.
"Нет, не скажу ему, кто я, - подумал Чуб, - чего доброго, ещё приколотит, проклятый выродок!" - и, переменив звук, отвечал:
- Это я, человек добрый! пришел вам на забаву поколядовать немного под окнами.
- Убирайся к черту с своими колядками! - сердито закричал Вакула.- Убирайся к черту с своими колядками! - сердито закричал Вакула. - Что ж ты стоишь? Слышишь, убирайся сей же час вон!
Чуб сам уже имел это благоразумное намерение; но ему досадно показалось, что принужден слушаться приказаний кузнеца. Казалось, какой-то лютый дух толкал его под руку и вынуждал сообщить что-нибудь наперекор.
- Что ж ты, в самом деле, так раскричался? - произнес он тем же голосом, - я хочу колядовать, да и полно!
- Эге! да ты от слов не уймешься!.. - Вслед за сими словами Чуб почувствовал пребольной удар в плечо.
- Да вот это ты, как я вижу, начинаешь уже драться! - произнес он, немного отступая.
- Пошел, пошел! - кричал кузнец, наградив Чуба другим толчком.
- Что ж ты! - произнес Чуб таким голосом, в котором изображалась и боль, и досада, и робость. - Ты, вижу, не в шутку дерешься, и ещё больно дерешься!
- Пошел, пошел! - закричал кузнец и захлопнул ворота.
- Смотри, как расхрабрился! - говорил Чуб, оставшись один на улице. - Попробуй подойти! вишь, какой! вот большая цаца! Ты думаешь, я на тебя суда не найду? Нет, дорогой, я пойду, и пойду прямо к комиссару. Ты у меня будешь знать! Я не посмотрю, что ты кузнец и маляр. Однако ж посмотреть на спину и плечи: я думаю, синие пятна есть. Должно быть, больно поколотил, вражий сын! Жаль, что холодно и не хочется скидать кожуха! Постой ты, бесовский кузнец, чтоб черт поколотил и тебя, и твою кузницу, ты у меня напляшешься! Вишь, проклятый шибеник! Однако ж ведь теперь его нет дома. Солоха, думаю, сидит одна. Гм... оно ведь недалеко отсюда; пойти бы! Время теперь такое, что нас никто не застанет. Может, и того, будет можно... Вишь, как больно поколотил проклятый кузнец!
Тут Чуб, почесав свою спину, отправился в другую сторону. Приятность, ожидавшая его спереди при свидании с Солохою, умаливала немного боль и делала нечувствительным и самый мороз, который трещал по всем улицам, не заглушаемый вьюжным свистом. По временам на лице его, которого бороду и усы метель намылила снегом проворнее всякого цирюльника, тирански хватающего за нос свою жертву, показывалась полусладкая мина.По временам на лице его, которого бороду и усы метель намылила снегом проворнее всякого цирюльника, тирански хватающего за нос свою жертву, показывалась полусладкая мина. Но если бы, однако ж, снег не крестил взад и вперед всего перед глазами, то длительно ещё можно было бы видеть, как Чуб останавливался, почесывал спину, произносил: "Больно поколотил проклятый кузнец!" - и снова отправлялся в путь.
В то пора, когда проворный франт с хвостом и козлиною бородою летал из трубы и потом снова в трубу, висевшая у него на перевязи при боку ладунка, в которую он спрятал украденный месяц, как-то нечаянно зацепившись в печке, растворилась и месяц, пользуясь этим случаем, вылетел через трубу Солохиной хаты и плавно поднялся по небу. Все осветилось. Метели как не бывало. Снег загорелся широким серебряным полем и весь обсыпался хрустальными звездами. Мороз как бы потеплел. Толпы парубков и девушек показались с мешками. Песни зазвенели, и под редкою хатою не толпились колядующие.
Чудно блещет месяц! Трудно рассказать, как хорошо потолкаться в такую ночь между кучею хохочущих и поющих девушек и между парубками, готовыми на все шутки и выдумки, какие может только внушить весело смеющаяся ночь. Под плотным кожухом тепло; от мороза ещё живее горят щеки; а на шалости сам лукавый подталкивает сзади.
Кучи девушек с мешками вломились в хату Чуба, окружили Оксану. Крик, хохот, рассказы оглушили кузнеца. Все наперерыв спешили рассказать красавице что-нибудь новое, выгружали мешки и хвастались паляницами, колбасами, варениками, которых успели уже набрать довольно за свои колядки. Оксана, казалось, была в совершенном удовольствии и радости, болтала то с той, то с другою и хохотала без умолку. С какой-то досадою и завистью глядел кузнец на такую веселость и на тот самый раз проклинал колядки, хотя сам бывал от них без ума.
- Э, Одарка! - сказала веселая красавица, оборотившись к одной из девушек, - у тебя новые черевики! Ах, какие хорошие! и с золотом! Хорошо тебе, Одарка, у тебя есть такой человек, который все тебе покупает; а мне некому достать такие славные черевики.
- Не тужи, моя ненаглядная Оксана! - подхватил кузнец, - я тебе достану такие черевики, какие редкая панночка носит.- Не тужи, моя ненаглядная Оксана! - подхватил кузнец, - я тебе достану такие черевики, какие редкая панночка носит.
- Ты? - сказала, скоро и надменно поглядев на него, Оксана. - Посмотрю я, где ты достанешь черевики, которые могла бы я надеть на свою ногу. Разве принесешь те самые, которые носит царица.
- Видишь, какие захотела! - закричала со смехом девичья толпа.
- Да, - продолжала высокомерно красавица, - будьте все вы свидетельницы: если кузнец Вакула принесет те самые черевики, которые носит царица, то вот мое слово, что выйду тот же час за него замуж.
Девушки увели с собою капризную красавицу.
- Смейся, смейся! - говорил кузнец, выходя следом за ними. - Я сам смеюсь над собою! Думаю, и не могу вздумать, куда девался ум мой. Она меня не любит, - ну, бог с ней! будто только на всем свете одна Оксана. Слава богу, девчат много хороших и без нее на селе. Да что Оксана? с нее никогда не будет доброй хозяйки; она только мастерица рядиться. Нет, полно, пора перестать дурачиться.
Но в самое то пора, когда кузнец готовился быть решительным, какой-то лютый дух проносил пред ним смеющийся образ Оксаны, говорившей насмешливо: "Достань, кузнец, царицыны черевики, выйду за тебя замуж!" Все в нем волновалось, и он думал только об одной Оксане.
Толпы колядующих, парубки особо, девушки особо, спешили из одной улицы в другую. Но кузнец шел и ничего не видал и не участвовал в тех веселостях, которые когда-то любил более всех.
Черт между тем не на шутку разнежился у Солохи: целовал ее руку с такими ужимками, как заседатель у поповны, брался за сердце, охал и сказал напрямик, что если она не согласится удовлетворить его страсти и, как водится, наградить, то он готов на все: кинется в воду, а душу отправит прямо в пекло. Солоха была не так жестока, притом же черт, как понятно, действовал с нею попутно. Она таки любила видеть волочившуюся за собою толпу и редко бывала без компании; тот самый вечер, однако ж, думала провесть одна, потому что все именитые обитатели села званы были на кутью к дьяку.Она таки любила видеть волочившуюся за собою толпу и редко бывала без компании; тот самый вечер, однако ж, думала провесть одна, потому что все именитые обитатели села званы были на кутью к дьяку. Но все пошло иначе: черт только что представил свое требование, как вдруг послышался звук дюжего головы. Солоха побежала отворить ворота, а проворный черт влез в лежавший мешок.
Голова, стряхнув с своих капелюх снег и выпивши из рук Солохи чарку водки, рассказал, что он не пошел к дьяку, потому что поднялась метель; а увидевши свет в ее хате, завернул к ней, в намерении провесть вечер с нею.
Не успел башка это сообщить, как в ворота послышался стук и звук дьяка.
- Спрячь меня куда-нибудь, - тихо говорил башка. - Мне не хочется теперь увидаться с дьяком.
Солома думала длительно, куда спрятать такого плотного гостя; наконец выбрала самый большой мешок с углем; уголь высыпала в кадку, и дюжий башка влез с усами, с головою и с капелюхами в мешок.
Дьяк вошел, покряхтывая и потирая руки, и рассказал, что у него не был никто и что он сердечно рад этому случаю погулять немного у нее и не испугался метели, Тут он подошел к ней ближе, кашлянул, усмехнулся, дотронулся своими длинными пальцами ее обнаженной полной руки и произнес с таким видом, в котором выказывалось и лукавство, и самодовольствие:
- А что это у вас, великолепная Солоха? - И, сказавши это, отскочил он несколько назад.
- Как что? Рука, Осип Никифорович! - отвечала Солоха.
- Гм! рука! хе! хе! хе! - произнес сердечно удовлетворенный своим началом дьяк и прошелся по комнате.
- А это что у вас, дражайшая Солоха? - произнес он с таким же видом, приступив к ней снова и схватив ее слегка рукою за шею, и таким же порядком отскочив назад.
- Будто не видите, Осип Никифорович! - отвечала Солоха. - Шея, а на шее монисто.
- Гм! на шее монисто! хе! хе! хе! - И дьяк снова прошелся по комнате, потирая руки.
- А это что у вас, несравненная Солоха?.. - Неизвестно, к чему бы теперь притронулся дьяк своими длинными пальцами, как вдруг послышался в ворота стук и звук козака Чуба.
- Ах, боже мой, стороннее лицо! - закричал в испуге дьяк. - Что теперь, если застанут особу моего звания?.. Дойдет до отца Кондрата!..
Но опасения дьяка были другого рода: он боялся более того, чтобы не узнала его половина, которая и без того страшною рукою своею сделала из его толстой косы самую узенькую.Но опасения дьяка были другого рода: он боялся более того, чтобы не узнала его половина, которая и без того страшною рукою своею сделала из его толстой косы самую узенькую.
- Ради бога, добродетельная Солоха, - говорил он, дрожа всем телом. - Ваша доброта, как говорит писание Луки глава трина... трин... Стучатся, ей-богу, стучатся! Ох, спрячьте меня куда-нибудь!
Солоха высыпала уголь в кадку из другого мешка, и не слишком объемистый телом дьяк влез в него и сел на самое днище основание, так что сверх его можно было насыпать ещё с полмешка угля.
- Здравствуй, Солоха! - сказал, входя в хату, Чуб. - Ты, может быть, не ожидала меня, а? правда, не ожидала? может быть, я помешал?.. - продолжал Чуб, показав на лице своем веселую и значительную мину, которая заблаговременно давала быть в курсе, что неповоротливая башка его трудилась и готовилась отпустить какую-нибудь колкую и затейливую шутку. - Может быть, вы тут забавлялись с кем-нибудь?.. может быть, ты кого-нибудь спрятала уже, а? - И, восхищенный таким своим замечанием, Чуб засмеялся, внутренно торжествуя, что он один только пользуется благосклонностью Солохи. - Ну, Солоха, дай теперь хлебнуть водки. Я думаю, у меня глотка замерзло от проклятого морозу. Послал же бог такую ночь перед рождеством! Как схватилась, слышишь, Солоха, как схватилась... эк окостенели руки: не расстегну кожуха! как схватилась вьюга...
- Отвори! - раздался на улице звук, сопровождаемый толчком в ворота.
- Стучит кто-то, - сказал остановившийся Чуб.
- Отвори! - закричали сильнее прежнего.
- Это кузнец! - произнес, схватясь за капелюхи, Чуб. - Слышишь, Солоха, куда хочешь девай меня; я ни за что на свете не захочу показаться этому выродку проклятому, чтоб ему набежало, дьявольскому сыну, под обоими глазами по пузырю в копну величиною!
Солоха, испугавшись сама, металась как угорелая и, позабывшись, дала знак Чубу лезть в тот самый мешок, в котором сидел уже дьяк. Бедный дьяк не смел более того изъявить кашлем и кряхтением боли, когда сел ему почти на голову тяжелый мужик и поместил свои намерзнувшие на морозе сапоги по обеим сторонам его висков.Бедный дьяк не смел более того изъявить кашлем и кряхтением боли, когда сел ему почти на голову тяжелый мужик и поместил свои намерзнувшие на морозе сапоги по обеим сторонам его висков.
Кузнец вошел, не говоря ни слова, не снимая шапки, и почти повалился на лавку. Заметно, что он был весьма не в духе.
В то самое пора, когда Солоха затворила за ним ворота, кто-то постучался снова. Это был козак Свербыгуз. Этого уже нельзя было спрятать в мешок, потому что и мешка такого нельзя было найти. Он был погрузнее телом самого головы и повыше ростом Чубова кума. И потому Солоха вывела его в огород, чтобы послушать от него все то, что он хотел ей объявить.
Кузнец рассеянно оглядывал углы своей хаты, вслушиваясь по временам в неблизко разносившиеся песни колядующих; наконец остановил глаза на мешках: "Зачем тут лежат эти мешки? их давнехонько бы пора убрать отсюда. Через эту глупую любовь я одурел совсем. Завтра праздник, а в хате до сих пор лежит любая дрянь. Отнести их в кузницу!"
Тут кузнец присел к огромным мешкам, перевязал их крепче и готовился взвалить себе на плечи. Но видно было, что его мысли гуляли бог знает где, иначе он бы услышал, как зашипел Чуб, когда волоса на голове его прикрутила завязавшая мешок веревка, и дюжий башка начал было икать довольно явственно.
- Неужели не выбьется из ума моего эта негодная Оксана? - говорил кузнец, - не хочу мыслить о ней; а все думается, и, как нарочно, о ней одной только. Отчего это так, что дума против воли лезет в голову? Кой черт, мешки стали как будто тяжелее прежнего! Тут, верно, положено ещё что-нибудь, кроме угля. Дурень я! и позабыл, что теперь мне все кажется тяжелее. Прежде, бывало, я мог согнуть и разогнуть в одной руке медный пятак и лошадиную подкову; а теперь мешков с углем не подыму. Скоро буду от ветра валиться. Нет, - вскричал он, помолчав и ободрившись, - что я за баба! Не дам никому смеяться над собою! Хоть десять таких мешков, все подыму. - И бодро взвалил себе на плеча мешки, которых не понесли бы два дюжих человека. - Взять и тот самый, - продолжал он, подымая маленький, на дне которого лежал, свернувшись, черт.- Взять и тот самый, - продолжал он, подымая маленький, на дне которого лежал, свернувшись, черт. - Тут, кажется, я положил струмент свой. - Сказав это, он вышел вон из хаты, насвистывая песню:
Менi с жiнкой не нянчиться.
Шумнее и шумнее раздавались по улицам песни и крики. Толпы толкавшегося народа были увеличены ещё пришедшими из соседних деревень. Парубки шалили и бесились вволю. Часто между колядками слышалась какая-нибудь веселая песня, которую тут же успел сложить кто-нибудь из молодых козаков. То вдруг один из толпы вместо колядки отпускал щедровку и ревел во все горло:
Щедрик, ведрик!
Дайте вареник,
Грудочку кашки,
Кiльце ковбаски!
Хохот награждал затейника. Маленькие окна подымались, и сухощавая рука старухи, которые одни только совместно с степенными отцами оставались в избах, высовывалась из окошка с колбасою в руках или куском пирога. Парубки и девушки наперерыв подставляли мешки и ловили свою добычу. В одном месте парубки, зашедши со всех сторон, окружали толпу девушек: шум, крик, один бросал комом снега, иной вырывал мешок со всякой всячиной. В другом месте девушки ловили парубка, подставляли ему ногу, и он летел совместно с мешком стремглав на землю. Казалось, всю ночь напролет готовы были провеселиться. И ночь, как нарочно, так роскошно теплилась! и ещё белее казался свет месяца от блеска снега.
Кузнец остановился с своими мешками. Ему почудился в толпе девушек звук и тоненький смех Оксаны. Все жилки в нем вздрогнули; бросивши на землю мешки так, что находившийся на дне дьяк заохал от ушибу и башка икнул во все глотка, побрел он с маленьким мешком на плечах совместно с толпою парубков, шедших следом за девичьей толпою, между которою ему послышался звук Оксаны.
"Так, это она! стоит, как царица, и блестит черными очами! Ей рассказывает что-то видный парубок; верно, забавное, потому что она смеется. Но она вечно смеется". Как будто невольно, сам не понимая как, протерся кузнец сквозь толпу и стад приблизительно нее.
- А, Вакула, ты тут! здравствуй! - сказала красавица с той же самой усмешкой, которая чуть не сводила Вакулу с ума. - Ну, много наколядовал? Э, какой маленький мешок! А черевики, которые носит царица, достал? достань черевики, выйду замуж! - И, засмеявшись, убежала с толпою.- Ну, много наколядовал? Э, какой маленький мешок! А черевики, которые носит царица, достал? достань черевики, выйду замуж! - И, засмеявшись, убежала с толпою.
Как вкопанный стоял кузнец на одном месте. "Нет, не могу; нет сил больше... - произнес он наконец. - Но боже ты мой, отчего она так чертовски хороша? Ее взгляд, и речи, и все, ну вот так и жжет, так и жжет... Нет, невмочь уже пересилить себя! Пора положить конец всему: пропадай суть человеческая, пойду утоплюсь в прорубе, и поминай как звали!"
Тут решительным шагом пошел он вперед, догнал толпу, поравнялся с Оксаною и сказал твердым голосом:
- Прощай, Оксана! Ищи себе какого хочешь жениха, дурачь кого хочешь; а меня не увидишь уже больше на этом свете.
Красавица казалась удивленною, хотела что-то сообщить, но кузнец махнул рукою и убежал.
- Куда, Вакула? - кричали парубки, видя бегущего кузнеца.
- Прощайте, братцы! - кричал в ответ кузнец. - Даст бог, увидимся на том свете; а на этом уже не прогуливаться нам совместно. Прощайте, не поминайте лихом! Скажите отцу Кондрату, чтобы сотворил панихиду по моей грешной душе. Свечей к иконам чудотворца и божией матери, грешен, не обмалевал за мирскими делами. Все добро, какое найдется в моей скрыне, на церковь! Прощайте!
- Проговоривши это, кузнец принялся снова бежать с мешком на спине.
- Он повредился! - говорили парубки.
- Пропадшая душа! - набожно пробормотала проходившая мимо старуха. - Пойти рассказать, как кузнец повесился!
Вакула между тем, пробежавши несколько улиц, остановился перевесть духа. "Куда я, в самом деле, бегу? - подумал он, - как будто уже все пропало. Попробую ещё средство: пойду к запорожцу Пузатому Пацюку. Он, говорят, знает всех чертей и все сделает, что захочет. Пойду, ведь душе все же придется пропадать!"
При этом черт, который длительно лежал без всякого движения, запрыгал в мешке от радости; но кузнец, подумав, что он как-нибудь зацепил мешок рукою и произвел сам это движение, ударил по мешку дюжим кулаком и, встряхнув его на плечах, отправился к Пузатому Пацюку.Пойду, ведь душе все же придется пропадать!"
При этом черт, который длительно лежал без всякого движения, запрыгал в мешке от радости; но кузнец, подумав, что он как-нибудь зацепил мешок рукою и произвел сам это движение, ударил по мешку дюжим кулаком и, встряхнув его на плечах, отправился к Пузатому Пацюку.
Этот Пузатый Пацюк был точно когда-то запорожцем; но выгнали его или он сам убежал из Запорожья, этого никто не знал. Давно уже, лет десять, а может, и пятнадцать, как он жил в Диканьке. Сначала он жил, как настоящий запорожец: ничего не работал, спал три четверти дня, ел за шестерых косарей и выпивал за одним разом почти по целому ведру; хотя вообще-то, было где и поместиться, потому что Пацюк, несмотря на небольшой рост, в ширину был довольно увесист. Притом шаровары, которые носил он, были так широки, что, какой бы большой ни сделал он шаг, ног было совершенно незаметно, и казалось - винокуренная кадь двигалась по улице. Может быть, это самое подало повод прозвать его Пузатым. Не прошло нескольких дней после прибытия его в село, как все уже узнали, что он знахарь. Бывал ли кто болен чем, тотчас призывал Пацюка; а Пацюку стоило только пошептать несколько слов, и недуг как будто рукою снимался. Случалось ли, что проголодавшийся дворянин подавился рыбьей костью, Пацюк умел так искусно ударить кулаком в спину, что кость отправлялась куда ей следует, не причинив никакого вреда дворянскому горлу. В последнее пора его редко видали где-нибудь. Причина этому была, может быть, лень, а может, и то, что пролезать в двери делалось для него с каждым годом труднее. Тогда миряне должны были отправляться к нему сами, если имели в нем нужду.
Кузнец не без робости отворил ворота и увидел Пацюка, сидевшего на полу по-турецки, перед небольшою кадушкою, на которой стояла миска с галушками. Эта миска стояла, как нарочно, наравне с его ртом. Не подвинувшись ни одним пальцем, он наклонил слегка голову к миске и хлебал жижу, схватывая по временам зубами галушки.
"Нет, тот самый, - подумал Вакула про себя, - ещё ленивее Чуба: тот, по крайней мере, ест ложкою, а тот самый и руки не хочет поднять!"
Пацюк, верно, крепко занят был галушками, потому что, казалось, совсем не заметил прихода кузнеца, который, еле-еле ступивши на порог, отвесил ему пренизкий поклон.
- Я к твоеймилости пришел, Пацюк! - сказал Вакула, кланяясь снова.- Я к твоей милости пришел, Пацюк! - сказал Вакула, кланяясь снова.
Толстый Пацюк поднял голову и снова начал хлебать галушки.
- Ты, говорят, не во гнев будь сказано... - сказал, собираясь с духом, кузнец, - я веду об этом речь не для того, чтобы тебе нанесть какую обиду, - приходишься немного сродни черту.
Проговоря эти слова, Вакула испугался, подумав, что выразился все ещё напрямик и мало смягчил крепкие слова, и, ожидая, что Пацюк, схвативши кадушку совместно с мискою, пошлет ему прямо в голову, отсторонился немного и закрылся рукавом, чтобы горячая жижа с галушек не обрызгала ему лица.
Но Пацюк взглянул и снова начал хлебать галушки. Ободренный кузнец решился продолжать:
- К тебе пришел, Пацюк, дай боже тебе всего, добра всякого в довольствии, хлеба в пропорции! - Кузнец иногда умел ввернуть модное слово; в том он понаторел в бытность ещё в Полтаве, когда размалевывал сотнику дощатый забор. - Пропадать приходится мне, грешному! ничто не помогает на свете! Что будет, то будет, приходится просить помощи у самого черта. Что ж, Пацюк? - произнес кузнец, видя неизменное его молчание, - как мне быть?
- Когда надобно черта, то и ступай к черту! - отвечал Пацюк, не подымая на него око и продолжая убирать галушки.
- Для того-то я и пришел к тебе, - отвечал кузнец, отвешивая поклон, - кроме тебя, думаю, никто на свете не знает к нему дороги.
Пацюк ни слова и доедал остальные галушки.
- Сделай милость, человек добрый, не откажи! - наступал кузнец, - свинины ли, колбас, муки гречневой, ну, полотна, пшена или иного прочего, в случае потребности... как обыкновенно между добрыми людьми водится... не поскупимся. Расскажи хоть, как, примерно сообщить, попасть к нему на дорогу?
- Тому не надобно неблизко ходить, у кого черт за плечами, - произнес равнодушно Пацюк, не изменяя своего положения.
Вакула уставил на него глаза, как будто бы на лбу его написано было изъяснение этих слов. "Что он говорит ?" - безмолвно спрашивала его мина; а полуотверстый рот готовился проглотить, как галушку, первое слово."Что он говорит ?" - безмолвно спрашивала его мина; а полуотверстый рот готовился проглотить, как галушку, первое слово. Но Пацюк молчал.
Тут заметил Вакула, что ни галушек, ни кадушки перед ним не было; но вместо того на полу стояли две деревянные миски: одна была наполнена варениками, другая сметаною. Мысли его и глаза невольно устремились на эти кушанья. "Посмотрим, - говорил он сам себе, - как будет есть Пацюк вареники. Наклоняться он, верно, не захочет, чтобы хлебать, как галушки, да и нельзя: надобно вареник сперва обмакнуть в сметану".
Только что он успел это поразмыслить, Пацюк разинул рот, поглядел на вареники и ещё сильнее разинул рот. В это пора вареник выплеснул из миски, шлепнул в сметану, перевернулся на другую сторону, подскочил вверх и как раз попал ему в рот. Пацюк съел и снова разинул рот, и вареник таким же порядком отправился снова. На себя только принимал он труд пережевывать и проглатывать.
"Вишь, какое диво!" - подумал кузнец, разинув от удивления рот, и тот же час заметил, что вареник лезет и к нему в рот и уже выказал губы сметаною. Оттолкнувши вареник и вытерши губы, кузнец начал размышлять о том, какие чудеса бывают на свете и до каких мудростей доводит человека нечистая сила, заметя притом, что один только Пацюк может помочь ему. "Поклонюсь ему ещё, пусть растолкует хорошенько... Однако что за черт! ведь сегодня голодная кутья, а он ест вареники, вареники скоромные! Что я, в самом деле, за болван, стою тут и греха набираюсь! Назад!" И набожный кузнец опрометью вынесся из хаты.
Однако ж черт, сидевший в мешке и заблаговременно уже радовавшийся, не мог вытерпеть, чтобы ушла из рук его такая славная добыча. Как только кузнец опустил мешок, он выскочил из него и сел верхом ему на шею.
Мороз подрал по коже кузнеца; испугавшись и побледнев, не знал он, что делать; уже хотел перекреститься... Но черт, наклонив свое собачье рыльце ему на правое ухо, сказал:
- Это я - твой приятель, все сделаю для товарища и друга! Денег дам сколько хочешь, - пискнул он ему в левое ухо. - Оксана будет сегодня же наша, - шепнул он, заворотивши свою морду снова на правое ухо.- Оксана будет сегодня же наша, - шепнул он, заворотивши свою морду снова на правое ухо.
Кузнец стоял, размышляя.
- Изволь, - сказал он наконец, - за такую цену готов быть твоим!
Черт всплеснул руками и начал от радости галопировать на шее кузнеца. "Теперь-то попался кузнец!- думал он про себя, - теперь-то я вымещу на тебе, дорогой, все твои малеванья и небылицы, взводимые на чертей! Что теперь скажут мои товарищи, когда узнают, что самый набожнейший из всего села человек в моих руках?" Тут черт засмеялся от радости, вспомнивши, как будет дразнить в аде все хвостатое племя, как будет беситься хромой черт, считавшийся между ними первым на выдумки.
- Ну, Вакула! - пропищал черт, все так же не слезая с шеи, как бы опасаясь, чтобы он не убежал, - ты знаешь, что без контракта ничего не делают.
- Я готов! - сказал кузнец. - У вас, я слышал, расписываются кровью; постой же, я достану в кармане гвоздь! - Тут он заложил назад руку - и хвать черта за хвост.
- Вишь, какой шутник! - закричал, смеясь, черт. - Ну, полно, довольно уже шалить!
- Постой, голубчик! - закричал кузнец, - а вот это как тебе покажется? - При сем слове он сотворил крест, и черт сделался так тих, как ягненок. - Постой же, - сказал он, стаскивая его за хвост на землю, - будешь ты у меня быть в курсе подучивать на грехи добрых людей и честных христиан! - Тут кузнец, не выпуская хвоста, вскочил на него верхом и поднял руку для крестного знамения.
- Помилуй, Вакула! - жалобно простонал черт, - все что для тебя надобно, все сделаю, отпусти только душу на покаяние: не клади на меня страшного креста!
- А, вот каким голосом запел, немец проклятый! Теперь я знаю, что работать. Вези меня сей же час на себе, слышишь, неси, как птица!
- Куда? - произнес печальный черт.
- В Петембург, прямо к царице!
И кузнец обомлел от страха, чувствуя себя подымающимся на воздух.
Долго стояла Оксана, раздумывая о странных речах кузнеца. Уже внутри ее что-то говорило, что она слишком жестоко поступила с ним. Что, если он в самом деле решится на что-нибудь страшное? "Чего доброго! может быть, он с горя вздумает втюриться в другую и с досады станет называть ее первою красавицею на селе? Но нет, он меня любит.Что, если он в самом деле решится на что-нибудь страшное? "Чего доброго! может быть, он с горя вздумает втюриться в другую и с досады станет называть ее первою красавицею на селе? Но нет, он меня любит. Я так хороша! Он меня ни за что не променяет; он шалит, прикидывается. Не пройдет минут десять, как он, верно, придет поглядеть на меня. Я в самом деле сурова. Нужно ему вручить, как будто нехотя, поцеловать себя. То-то он обрадуется!" И ветреная красавица уже шутила со своими подругами.
- Постойте, - сказала одна из них, - кузнец позабыл мешки свои; смотрите, какие страшные мешки! Он не по-нашему наколядовал: я думаю, сюда по целой четверти барана кидали; а колбасам и хлебам, верно, счету нет! Роскошь! целые праздники можно объедаться.
- Это кузнецовы мешки? - подхватила Оксана. - Утащим скорее их ко мне в хату и разглядим хорошенько, что он сюда наклал.
Все со смехом одобрили такое предложение.
- Но мы не поднимем их! - закричала вся толпа вдруг, силясь сдвинуть мешки.
- Постойте, - сказала Оксана, - побежим скорее за санками и отвезем на санках!
И толпа побежала за санками.
Пленникам сильно прискучило сидеть в мешках, несмотря на то что дьяк проткнул для себя пальцем порядочную дыру. Если бы ещё не было народу, то, может быть, он нашел бы средство вылезть; но выкарабкаться из мешка при всех, показать себя на смех... это удерживало его, и он решился ожидать, слегка только покряхтывая под невежливыми сапогами Чуба. Чуб сам не менее желал свободы, чувствуя, что под ним лежит что-то такое, на котором сидеть страх было неловко. Но как скоро услышал решение своей дочери, то успокоился и не хотел уже выкарабкаться, рассуждая, что к хате своей надобно пройти, по крайней мере, шагов с сотню, а может быть, и другую. Вылезши же, надобно оправиться, застегнуть кожух, подвязать пояс - сколько работы! да и капелюхи остались у Солохи. Пусть же лучше девчата довезут на санках. Но случилось совсем не так, как ожидал Чуб. В то пора, когда дивчата побежали за санками, худощавый кум выходил из шинка расстроенный и не в духе. Шинкарка никаким образом не решалась ему верить в долг; он хотел было ожидать, авось-либо придет какой-нибудь набожный дворянин и попотчует его; но, как нарочно, все дворяне оставались дома и, как честные христиане, ели кутью посреди своих домашних.Шинкарка никаким образом не решалась ему верить в долг; он хотел было ожидать, авось-либо придет какой-нибудь набожный дворянин и попотчует его; но, как нарочно, все дворяне оставались дома и, как честные христиане, ели кутью посреди своих домашних. Размышляя о развращении нравов и о деревянном сердце жидовки, продающей вино, кум набрел на мешки и остановился в изумлении.
- Вишь, какие мешки кто-то бросил на дороге! - сказал он, осматриваясь по сторонам, - должно быть, тут и свинина есть. Полезло же кому-то счастие наколядовать столько всякой всячины! Экие страшные мешки! Положим, что они набиты гречаниками да коржами, и то добре. Хотя бы были тут одни паляницы, и то в шмак: жидовка за каждую паляницу дает осьмуху водки. Утащить скорее, чтобы кто ни увидел. - Тут взвалил он себе на плеча мешок с Чубом и дьяком, но почувствовал, что он слишком тяжел. - Нет, одному будет тяжело несть, - проговорил он, - а вот, как нарочно, идет ткач Шапуваленко. Здравствуй, Остап!
- Здравствуй, - сказал, остановившись, ткач.
- Куда идешь?
- А так, иду, куда ноги идут.
- Помоги, человек добрый, мешки снесть! кто-то колядовал, да и кинул посереди дороги. Добром разделимся пополам.
- Мешки? а с чем мешки, с книшами или паляницами ?
- Да, думаю, всего есть.
Тут выдернули они наскоро из плетня палки, положили на них мешок и понесли на плечах.
- Куда ж мы понесем его? в шинок? - спросил дорогою ткач.
- Оно бы и я так думал, чтобы в шинок; но ведь проклятая жидовка не поверит, подумает ещё, что где-нибудь украли; к тому же я только что из шинка. - Мы отнесем его в мою хату. Нам никто не помешает: жинки нет дома.
- Да точно ли нет дома? - спросил осторожный ткач.
- Слава богу, мы не совсем ещё без ума, - сказал кум, - черт ли бы принес меня туда, где она. Она, думаю, протаскается с бабами до света.
- Кто там? - закричала кумова благоверная, услышав шум в сенях, произведенный приходом двух приятелей с мешком, и отворяя ворота.
Кум остолбенел.
- Вот тебе на! - произнес ткач, опустя руки.
Кумова благоверная была такого рода сокровище, каких немало на белом свете.Кумова благоверная была такого рода сокровище, каких немало на белом свете. Так же как и ее муж, она почти никогда не сидела дома и почти весь день пресмыкалась у кумушек и зажиточных старух, хвалила и ела с большим аппетитом и дралась только по утрам с своим мужем, потому что в это только пора и видела его иногда. Хата их была вдвое старее шаровар волостного писаря, крыша в некоторых местах была без соломы. Плетня видны были одни остатки, потому что каждый выходивший из дому никогда не брал палки для собак, в надежде, что будет проходить мимо кумова огорода и выдернет любую из его плетня. Печь не топилась дня по три. Все, что ни напрашивала нежная супруга у добрых людей, прятала как можно подалее от своего мужа и часто самоуправно отнимала у него добычу, если он не успевал ее пропить в шинке. Кум, несмотря на всегдашнее хладнокровие, не любил уступать ей и оттого почти вечно уходил из дому с фонарями под обоими глазами, а дорогая половина, охая, плелась рассказывать старушкам о бесчинстве своего мужа и о претерпенных ею от него побоях.
Теперь можно себе представить, как были озадачены ткач и кум таким неожиданным явлением. Опустивши мешок, они заступили его собою и закрыли полами; но уже было поздно: кумова благоверная хотя и дурно видела старыми глазами, однако ж мешок заметила.
- Вот это хорошо! - сказала она с таким видом, в котором заметна была радость ястреба. - Это хорошо, что наколядовали столько! Вот так вечно делают добрые люди; только нет, я думаю, где-нибудь подцепили. Покажите мне в данный момент, слышите, покажите сей же час мешок ваш!
- Лысый черт тебе покажет, а не мы, - сказал, приосанясь, кум.
- Тебе какое дело? - сказал ткач, - мы наколядовали, а не ты.
- Нет, ты мне покажешь, негодный пьяница! - вскричала благоверная, ударив высокого кума кулаком в подбородок и продираясь к мешку.
Но ткач и кум мужественно отстояли мешок и заставили ее попятиться назад. Не успели они оправиться, как супруга выбежала в сени уже с кочергою в руках. Проворно хватила кочергою мужа по рукам, ткача по спинеи уже стояла вблизи мешка.Проворно хватила кочергою мужа по рукам, ткача по спине и уже стояла вблизи мешка.
- Что мы допустили ее? - сказал ткач, очнувшись.
- Э, что мы допустили! а отчего ты допустил? - сказал хладнокровно кум.
- У вас кочерга, видно, железная! - сказал после небольшого молчания ткач, почесывая спину. - Моя жинка купила прошлый год на ярмарке кочергу, дала пивкопы, - та ничего... не больно.
Между тем торжествующая супруга, поставив на пол каганец, развязала мешок и заглянула в него. Но, верно, старые глаза ее, которые так хорошо увидели мешок, на тот самый раз обманулись.
- Э, да тут лежит целый кабан! - вскрикнула она, всплеснув от радости в ладоши.
- Кабан! слышишь, целый кабан! - толкал ткач кума. - А все ты виноват!
- Что ж делать! - произнес, пожимая плечами, кум.
- Как что? чего мы стоим? отнимем мешок! ну, приступай!
- Пошла прочь! пошла! это наш кабан! - кричал, выступая, ткач.
- Ступай, ступай, чертова баба! это не твое добро! - говорил, приближаясь, кум.
Супруга принялась снова за кочергу, но Чуб в это пора выбрался из мешка и стал посреди сеней, потягиваясь, как человек, только что пробудившийся от долгого сна.
Кумова благоверная вскрикнула, ударивши об полы руками, и все невольно разинули рты.
- Что ж она, балда, говорит: кабан! Это не кабан! - сказал кум, выпуча глаза.
- Вишь, какого человека кинуло в мешок! - сказал ткач, пятясь от испугу. - Хоть что хочешь говори, хоть тресни, а не обошлось без нечистой силы. Ведь он не пролезет в окошко!
- Это кум! - вскричал, вглядевшись, кум.
- А ты думал кто? - сказал Чуб, усмехаясь. - Что, славную я выкинул над вами штуку? А вы небось хотели меня съесть вместо свинины? Постойте же, я вас порадую: в мешке лежит ещё что-то, - если не кабан, то, наверно, поросенок или иная живность. Подо мною беспрестанно что-то шевелилось.
Ткач и кум кинулись к мешку, хозяйка дома уцепилась с противной стороны, и потасовка возобновилась бы снова, если бы дьяк, увидевши теперь, что ему некуда скрыться, не выкарабкался из мешка.
Кумова благоверная, остолбенев, выпустила из рук ногу, за которую начала было тянуть дьяка из мешка.Кумова благоверная, остолбенев, выпустила из рук ногу, за которую начала было тянуть дьяка из мешка.
- Вот и иной еще!- вскричал со страхом ткач, - черт знает как стало на свете... башка идет кругом... не колбас и не паляниц, а людей кидают в мешки!
- Это дьяк! - произнес изумившийся более всех Чуб. - Вот тебе на! ай да Солоха! посадить в мешок... То-то, я гляжу, у нее полная хата мешков... Теперь я все знаю: у нее в каждом мешке сидело по два человека. А я думал, что она только мне одному... Вот тебе и Солоха!
Девушки немного удивились, не найдя одного мешка. "Нечего работать, будет с нас и этого", - лепетала Оксана. Все принялись за мешок и взвалили его на санки.
Голова решился молчать, рассуждая: если он закричит, чтобы его выпустили и развязали мешок, - глупые дивчата разбегутся, подумают, что в мешке сидит бес, и он останется на улице, может быть, до завтра.
Девушки между тем, дружно взявшись за руки, полетели, как вихорь, с санками по скрыпучему снегу. Множество, шаля, садилось на санки; другие взбирались на самого голову. Голова решился сносить все. Наконец проехали, отворили настежь двери в сенях и хате и с хохотом втащили мешок.
- Посмотрим, что-то лежит тут, - закричали все, бросившись развязы


Посмотрите другие сочинения:



Помогло ли Вам это сочинение?
Оставьте комментарий.